Судьбоносным «событием» для европейского человечества Хайдеггер считает возникновение метафизического способа мышления и мировосприятия в целом, которое стало основой всей европейской жизни, в том числе новоевропейской науки и техники, с характерной для них установкой на поставление (Gestell) всего сущего в состояние наличности, исчислимости и распоряжаемости.

Истоки метафизики восходят, по Хайдеггеру, к Платону и даже к Пармениду, положившим начало в силу рационалистического истолкования бытия отождествлению его с сущим (в этом Хайдеггер видит начала «забвения бытия»), а также пониманию мышления как созерцания вечных идей, т. е. чего-то самотождественного и пребывающего. Истина бытия стала пониматься не как его ἀλήθεια, о которой ещё помнили досократики, но как «правильность» суждения, его соответствие представленному в качестве объекта сущему.

Итогом истории метафизики, которую Хайдеггер трактует как всё возрастающее забвение бытия, становится мировой нигилизм – полное забвение бытия за сущим и всё возрастающая воля к ничто. Отсюда многочисленные интерпретации Хайдеггером после «поворота» наследия Ф. Ницше. Хайдеггер считает, что в эпоху мирового нигилизма традиционная философия пришла к завершению, воплотившись в планетарную технику.

Место этой философии заняли современные позитивные науки во главе с кибернетикой. Однако то, что могут сделать мыслители в бытийную эпоху завершенной философии, – это подготовка «другого начала».

В этом смысле он противопоставляет завершённой философии «мышление» (Denken), которое понимается им в том числе как «благодарение» (Danken).

Едва ли не единственный способ, каким приуготовляющее мышление может иметь дело с завершённой философией, – это диалог с её историей.

Для характеристики истинного мышления он употребляет также термин «вслушивание»: бытие нельзя созерцать, ему можно только внимать.

Преодоление метафизического мышления требует возвращения к изначальным, но нереализованным возможностям европейской культуры – к той «досократовской» Греции, которая ещё жила «в истине бытия».

Такое возвращение, согласно Хайдеггеру, возможно потому, что бытие всё же живёт в самом интимном лоне культуры – в языке: «Язык есть дом бытия. В жилище бытия обитает человек» (Хайдеггер. Время и бытие. 1993. С. 192).

Необходимо «вслушивание» в то, что «сказывает» язык, существующий в качестве подлинного «речения», а не просто средства информации, прежде всего в произведениях поэтов (отсюда пристальное внимание Хайдеггера к творчеству Ф. Гёльдерлина, а также Р. М. Рильке, Г. Тракля, С. Георге и др.).

Ибо не люди говорят языком, но язык говорит людям и «людьми», ставит человека в «просвет» бытия.

Вовлечённости человека в процесс безграничного овладения сущим, реализуемый современной техникой, Хайдеггер противопоставляет альтернативное отношение к миру, отвечающее призванию человека быть хранителем («пастухом») неподвластной ему «истины бытия», раскрываемой в произведениях подлинного искусства.