Шаги Авраама. Продолжение.
Итак. В уже помянутой мною книжке Скотта нарисована картина "городов-государств" древней Месопотамии, которые, собственно, только и были тогда маленьким островком "цивилизации" в безбрежном океане "варварства". И именно из одного из таких городов, собственно Ура, ушёл на запад Авраам, городской мальчик, сын ремесленника (и не абы какого — его отец Ферра делал идолов для культовых мест), решивший променять городскую жизнь на судьбу вольного кочевника-скотовода. А попутно радикально сменить веру, заключив свой собственный Завет непосредственно с Богом.
И, надо сказать, тема противопоставления себя Городу и его порокам появляется с самого начала — ещё с истории Вавилонской башни и ламентаций в адрес Вавилонской же блудницы. И уже в личной истории Авраама она "выстрелила" максимально остро в сюжете с его племянником Лотом, и приключениях его семьи в населённых пунктах Содом и Гоморра. Но, повторяю, и у Моисея, и у большинства пророков вплоть до Иисуса эта тема всё время всплывает; можно сказать, для Библии она сквозная.
Но я теперь обращусь от Скотта и авторов Библии к Дэвиду Грэберу, его последней, недописанной книге "На заре всего: новая история человечества". Там он проводит радикальную реконструкцию, из которой следует, что все европейские политические учения эпохи Модерна, включая и всех французов (а, значит, и американцев после Франклина), и англичан включая Гоббса, Локка, и Смита с Фергюсоном, и немцев от Лейбница и Канта вплоть до Маркса и Ницше, имеют первоисточником... реакцию аборигенов Северной Америки на попытки проповеди им ценностей "цивилизованного мира", зафиксированной первыми миссионерами и превратившейся в остропопулярный тогда жанр "диалоги с варваром". В этом месте книги я хмыкнул, конечно, ибо левак-антиклерикал Грэбер скорее всего ничего о таких текстах, как, к примеру, Китаб аль-Кузари, знать не мог (а это аж за три с половиной века до Колумба); а преемственность жанра там очевидно прослеживается.
Но не суть. Основная мысль его в том, что все социальные утопии тового времени, от собственно Утопии Мора и до коммунизма включительно — это всё эхо той ещё, самой первой реакции европейцев на людей Нового Света, на их общественное устройство и явно более качественный моральный и антропологический тип; то, что до нас дошло в том числе и в художественных образах куперовских индейцев. И на то, как и почему они отвергли предложенные им веру и порядки "цивилизованного мира". И хоть этот мир и поломал их в итоге через коленку (не столько стрелковым оружием, сколько пресловутыми одеялами с оспой и огненной водой), сама эта критика из позиции "благородного дикаря" стала с тех пор доминантой всей западной интеллектуальной традиции.
А это потому, утверждаю далее я, что она парадоксальным образом срезонировала с тем базовым культурным ядром, которое было в главной книге христианского мира. И даже сам исход европейцев в Новый Свет, начиная с Мэйфлауэра, структурно симметричен тому самому исходу Авраама из Ура (Моисея из Египта, Иисуса в пустыню и т.д.) — из мира людей на территорию прямого откровения.
И здесь главный вопрос: а почему, собственно, для того, чтобы восстановить прямую связь с Богом, человеку непременно необходимо уйти из "цивилизации" куда-то, где её нет? Что в ней, собственно, такого, что делает невозможным это общение, несмотря на алтари и храмы на главных площадях?
И вот это опять придётся описывать уже не в религиозных, а в самых что ни на есть естественнонаучных категориях.
А кстати тем, кто меня в комментах попрекает невниманием к неавраамическим традициям, я отдельно сообщаю, что и Гаутама Будда, и, к примеру, Лао Цзы — это ведь тоже про исход из города. И примерно по тем же причинам.